Книга "Белая гвардия". Страница 3

поклонника, гвардии поручика Леонида Юрьевича Шервинского, другапродавщицы в конфетной знаменитой "Маркизе", друга продавщицы в уютномцветочном магазине "Ниццкая флора". Под тенью гортензий тарелочка с синимиузорами, несколько ломтиков колбасы, масло в прозрачной масленке, всухарнице пила-фраже и белый продолговатый хлеб. Прекрасно можно было бызакусить и выпить чайку, если б не все эти мрачные обстоятельства... Эх...эх...

На чайнике верхом едет гарусный пестрый петух, и в блестящем бокусамовара отражаются три изуродованных турбинских лица, и щеки Николкины внем, как у Момуса.

В глазах Елены тоска, и пряди, подернутые рыжеватым огнем, унылообвисли.

Застрял где-то Тальберг со своим денежным гетманским поездом и погубилвечер. Черт его знает, уж не случилось ли, чего доброго, что-нибудь сним?.. Братья вяло жуют бутерброды. Перед Еленою остывающая чашка и"Господин из Сан-Франциско". Затуманенные глаза, не видя, глядят на слова:


...мрак, океан, вьюгу.

Не читает Елена.

Николка, наконец, не выдерживает:

- ЖелоB бы я знать, почему так близко стреляют? Ведь не может жебыть...

Сам себя прервал и исказился при движении в самоваре. Пауза. Стрелкапереползает десятую минуту и - тонк-танк - идет к четверти одиннадцатого.

- Потому стреляют, что немцы - мерзавцы, - неожиданно бурчит старший.

Елена поднимает голову на часы и спрашивает:

- Неужели, неужели они оставят нас на произвол судьбы? - Голос еетосклив.

Братья, словно по команде, поворачивают головы и начинают лгать.

- Ничего не известно, - говорит Николка и обкусывает ломтик.

- Это я так сказал, гм... предположительно. Слухи.


- Нет, не слухи, - упрямо отвечает Елена, - это не слух, а верно;сегодня видела Щеглову, и она сказала, что из-под Бородянки вернули дванемецких полка.

- Чепуха.

- Подумай сама, - начинает старший, - мыслимое ли дело, чтобы немцыподпустили этого прохвоста близко к городу? Подумай, а? Я лично решительноне представляю, как они с ним уживутся хотя бы одну минуту. Полнейшийабсурд. Немцы и Петлюра. Сами же они его называют не иначе, как бандит.Смешно.

- Ах, что ты говоришь. Знаю я теперь немцев. Сама уже видела несколькихс красными бантами. И унтер-офицер пьяный с бабой какой-то. И баба пьяная.

- Ну мало ли что? Отдельные случаи разложения могут быть даже и вгерманской армии.

- Так, по-вашему, Петлюра не войдет?

- Гм... По-моему, этого не может быть.

- Апсольман. Налей мне, пожалуйста, еще одну чашечку чаю. Ты неволнуйся. Соблюдай, как говорится, спокойствие.

- Но, боже, где же Сергей? Я уверена, что на их поезд напали и...

- И что? Ну, что выдумываешь зря? Ведь эта линия совершенно свободна.

- Почему же его нет?

- Господи, боже мой! Знаешь же сама, какая езда. На каждой станциистояли, наверное, по четыре часа.

- Революционная езда. Час едешь - два стоишь.

Елена, тяжело вздохнув, поглядела на часы, помолчала, потом заговорилаопять:

- Господи, господи! Если бы немцы не сделали этой подлости, все было быотлично. Двух их полков достаточно, чтобы раздавить этого вашего Петлюру,как муху. Нет, я вижу, немцы играют какую-то подлую двойную игру. И почемуже нет хваленых союзников? У-у, негодяи. Обещали, обещали...

Самовар, молчавший до сих пор, неожиданно запел, и угольки, подернутыеседым пеплом, вывалились на поднос. Братья невольно посмотрели на печку.Ответ - вот он. Пожалуйста:

"Союзники - сволочи."

Стрелка остановилась на четверти, часы солидно хрипнули и пробили раз, и тотчас же часам ответил заливистый, тонкий звон под потолком впередней.

- Слава богу, вот и Сергей, - радостно сказал старший.

- Это Тальберг, - подтвердил Николка и побежал отворять.

Елена порозовела, встала.

Но это оказался вовсе не Тальберг. Три двери прогремели, и глухо налестнице прозвучал Николкин удивленный голос. Голос в ответ. За голосамипо лестнице стали переваливаться кованые сапоги и приклад. Дверь впереднюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очутилась высокая,широкоплечая фигура в шинели до пят и в защитных погонах с тремяпоручичьими звездами химическим карандашом. Башлык заиндевел, а тяжелаявинтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

- Здравствуйте, - пропела фигура хриплым тенором и закоченевшимипальцами ухватилась за башлык.

- Витя!

Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блинофицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громаднымиплечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского. Голова эта былаочень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней,настоящей породы и вырождения. Красота в разных по цвету, смелых глазах, вдлинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особыхпримет. Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косоватосрезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикаяфантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький инеправильный женский подбородок.

- Откуда ты?

- Откуда?

- Осторожнее, - слабо ответил Мышлаевский, - не разбей. Там бутылкаводки.

Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которой выглядывалогорлышко в обрывке газеты. Затем повесил тяжелый маузер в деревяннойкобуре, покачнув стойку с оленьими рогами. Тогда лишь Мышлаевскийповернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:

- Из-под Красного Трактира. Позволь, Лена, ночевать. Не дойду домой.

- Ах, боже мой, конечно.

Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, но губы его неслушались. Белые брови и поседевшая инеем бархатка подстриженных усовначали таять, лицо намокло. Турбин-старший расстегнул френч, прошелся пошву, вытягивая грязную рубашку.

- Ну, конечно... Полно. Кишат.

- Вот что, - испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуту,- Николка, там в кухне дрова. Беги зажигай колонку. Эх, горе-то, что Анютуя отпустила. Алексей, снимай с него френч, живо.

В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился на стул.Елена забегала и загремела ключами. Турбин и Николка, став на колени,стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.

- Легче... Ох, легче...

Размотались мерзкие пятнистые портянки. Под ними лиловые шелковыеноски. Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду - пусть дохнутвши. Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке, перекрещенной чернымиподтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больной ижалкий. Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.

Слух... грозн...

наст... банд...

Влюбился... мая...

- Что же это за подлецы! - закричал Турбин. - Неужели же они не моглидать вам валенки и полушубки?

- Ва... аленки, - плача, передразнил Мышлаевский, - вален...

3ки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль. Услыхав, что Еленинышаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:

- Кабак!

Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:

- Снимите, снимите, снимите...

Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винногостаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.

- Неужели же отрезать придется? Господи... - Он горько закачался вкресле.

- Ну, что ты, погоди. Ничего... Так. Приморозил большой. Так...отойдет. И этот отойдет.

Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, адеревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купальногомохнатого халата. На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистомбелье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский.Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику.Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первогокласса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель икончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными


Добавить

КОММЕНТАРИИ

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.



----------------------------------------------------------

Возможно заинтересуют книги: