Книга "Белая гвардия". Страница 21

свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылез военный человек в серойшинели.

- Пропустить. Это ко мне.

Человек доставил полковнику объемистый узел в простыне, перевязанныйкрест-накрест веревкою. Господин полковник собственноручно запрятал его вмаленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячийзамок. Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковникперешел на галерею и там, разложив шинель и положив под голову грудулоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть споловиной, заснул.7

Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемымпухлым пластом нетронутого снега.

Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажногомассива. Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно тампросто! И храбрый человек не пойдет. Да и делать там нечего. Одно всегоосвещенное место: стоит на страшном тяжелом постаменте уже сто летчугунный черный Владимир и держит в руке, стоймя, трехсаженный крест.Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажигаетсякрест и горит всю ночь. И далеко виден, верст за сорок виден в черныхдалях, ведущих к Москве. Но тут освещает немного, падает, задевзелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмыбалюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Больше ничего. Ауж дальше, дальше!.. Полная тьма. Деревья во тьме, странные, как люстры вкисее, стоят в шапках снега, и сугробы кругом по самое горло. Жуть.


Ну, понятное дело, ни один человек и не потащится сюда. Даже самыйотважный. Незачем, самое главное. Совсем другое дело в Городе. Ночьтревожная, важная, военная ночь. Фонари горят бусинами. Немцы спят, новполглаза спят. В самом темном переулке вдруг рождается голубой конус.


- Halt!

Хруст... Хруст... посредине улицы ползут пешки в тазах. Черныенаушники... Хруст... Винтовочки не за плечами, а на руку. С немцами шуткишутить нельзя, пока что... Что бы там ни было, а немцы - штука серьезная.Похожи на навозных жуков.

- Докумиэнт!

- Halt!

Конус из фонарика. Эгей!..

И вот тяжелая черная лакированная машина, впереди четыре огня. Непростая машина, потому что вслед за зеркальной кареткой скачет облегченнойрысью конвой - восемь конных. Но немцам это все равно. И машине кричат:

- Halt!

- Куда? Кто? Зачем?

- Командующий, генерал от кавалерии Белоруков.

Ну, это, конечно, другое дело. Это, пожалуйста. В стеклах кареты, вглубине, бледное усатое лицо. Неясный блеск на плечах генеральской шинели.И тазы немецкие козырнули. Правда, в глубине души им все равно, чтокомандующий Белоруков, что Петлюра, что предводитель зулусов в этойпаршивой стране. Но тем не менее... У зулусов жить - по-зулусьи выть.Козырнули тазы. Международная вежливость, как говорится.

Ночь важная, военная. Из окон мадам Анжу падают лучи света. В лучахдамские шляпы, и корсеты, и панталоны, и севастопольские пушки. И ходит,ходит маятник-юнкер, зябнет, штыком чертит императорский вензель. И там, вАлександровской гимназии, льют шары, как на балу. Мышлаевский,подкрепившись водкой в количестве достаточном, ходит, ходит, на АлександраБлагословенного поглядывает, на ящик с выключателями посматривает. Вгимназии довольно весело и важно. В караулах как-никак восемь пулеметов июнкера - это вам не студенты!.. Они, знаете ли, драться будут. Глаза уМышлаевского, как у кролика, - красные. Которая уж ночь и сна мало, аводки много и тревоги порядочно. Ну, в Городе с тревогою пока что легкосправиться. Ежели ты человек чистый, пожалуйста, гуляй. Правда, раз пятьостановят. Но если документы налицо, иди себе, пожалуйста. Удивительно,что ночью шляешься, но иди...

А на Горку кто полезет? Абсолютная глупость. Да еще и ветер там навысотах... пройдет по сугробным аллеям, так тебе чертовы голосапомерещатся. Если бы кто и полез на Горку, то уж разве какой-нибудь совсемотверженный человек, который при всех властях мира чувствует себя средилюдей, как волк в собачьей стае. Полный мизерабль, как у Гюго. Такой,которому в Город и показываться-то не следует, а уж если и показываться,то на свой риск и страх. Проскочишь между патрулями - твоя удача, непроскочишь - не прогневайся. Ежели бы такой человек на Горку и попал,пожалеть его искренне следовало бы по человечеству.

Ведь это и собаке не пожелаешь. Ветер-то ледяной. Пять минут на немпобудешь и домой запросишься, а...

- Як часов с пьять? Эх... Эх... померзнем!..

Главное, ходу нет в верхний Город мимо панорамы и водонапорной башни,там, изволите ли видеть, в Михайловском переулке, в монастырском доме,штаб князя Белорукова. И поминутно - то машины с конвоем, то машины спулеметами, то...

- Офицерня, ах твою душу, щоб вам повылазило!

Патрули, патрули, патрули.

А по террасам вниз в нижний Город - Подол - и думать нечего, потому чтона Александровской улице, что вьется у подножья Горки, во-первых, фонарицепью, а во-вторых, немцы, хай им бис! патруль за патрулем! Разве уж подутро? Да ведь замерзнем до утра. Ледяной ветер - гу-у... - пройдет поаллеям, и мерещится, что бормочут в сугробах у решетки человеческиеголоса.

- Замерзнем, Кирпатый!

- Терпи, Немоляка, терпи. Походят патрули до утра, заснут. Проскочим наВвоз, отогреемся у Сычихи.

Пошевелится тьма вдоль решетки, и кажется, что три чернейших тенижмутся к парапету, тянутся, глядят вниз, где, как на ладони,Александровская улица. Вот она молчит, вот пуста, но вдруг побегут дваголубоватых конуса - пролетят немецкие машины или же покажутся черныелепешечки тазов и от них короткие острые тени... И как на ладони видно...

Отделяется одна тень на Горке, и сипит ее волчий острый голос:

- Э... Немоляка... Рискуем! Ходим. Может, проскочим...

Нехорошо на Горке.

И во дворце, представьте себе, тоже нехорошо. Какая-то странная,неприличная ночью во дворце суета. Через зал, где стоят аляповатыезолоченые стулья, по лоснящемуся паркету мышиной побежкой пробежал старыйлакей с бакенбардами. Где-то в отдалении прозвучал дробный электрическийзвоночек, прозвякали чьи-то шпоры. В спальне зеркала в тусклых рамах скоронами отразили странную неестественную картину. Худой, седоватый, сподстриженными усиками на лисьем бритом пергаментном лице человек, вбогатой черкеске с серебряными газырями, заметался у зеркал. Возле негошевелились три немецких офицера и двое русских. Один в черкеске, как и самцентральный человек, другой во френче и рейтузах, обличавших ихкавалергардское происхождение, но в клиновидных гетманских погонах. Онипомогли лисьему человеку переодеться. Была совлечена черкеска, широкиешаровары, лакированные сапоги. Человека облекли в форму германскогомайора, и он стал не хуже и не лучше сотен других майоров. Затем дверьотворилась, раздвинулись пыльные дворцовые портьеры и пропустили ещеодного человека в форме военного врача германской армии. Он принес с собойцелую груду пакетов, вскрыл их и наглухо умелыми руками забинтовал головуноворожденного германского майора так, что остался видным лишь правыйлисий глаз да тонкий рот, чуть приоткрывавший золотые и платиновыекоронки.

Неприличная ночная суета во дворце продолжалась еще некоторое время.Каким-то офицерам, слоняющимся в зале с аляповатыми стульями и в залесоседнем, вышедший германец рассказал по-немецки, что майор фон Шратт,разряжая револьвер, нечаянно ранил себя в шею и что его сейчас срочнонужно отправить в германский госпиталь. Где-то звенел телефон, еще где-топела птичка - пиу! Затем к боковому подъезду дворца, пройдя черезстрельчатые резные ворота, подошла германская бесшумная машина с краснымкрестом, и закутанного в марлю, наглухо запакованного в шинельтаинственного майора фон Шратта вынесли на носилках и, откинув стенкуспециальной машины, заложили в нее. Ушла машина, раз глухо рявкнув наповороте при выезде из ворот.

Во дворце же продолжалась до самого утра суетня и тревога, горели огнив залах портретных и в залах золоченых, часто звенел телефон, и лица улакеев стали как будто наглыми, и в глазах заиграли веселые огни...

В маленькой узкой комнатке, в первом этаже дворца у телефонногоаппарата оказался человек в форме артиллерийского полковника. Он осторожноприкрыл дверь в маленькую обеленную, совсем не похожую на дворцовую,аппаратную комнату и лишь тогда взялся за трубку. Он попросил бессоннуюбарышню на станции дать ему номер 212. И, получив его, сказал "мерси",строго и тревожно сдвинув брови, и спросил интимно и глуховато:

- Это штаб мортирного дивизиона?

Увы, увы! Полковнику Малышеву не пришлось спать до половины седьмого,


Добавить

КОММЕНТАРИИ

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.




Возможно заинтересуют книги: