Книга "Жизнь господина де Мольера". Страница 2

этом разбираются ученые! Они расскажут вам о том, насколько грибоедовскийЧацкий похож на Альцеста-Мизантропа, и о том, почему Карло Гольдони считаютучеником этого самого Поклена, и о том, как подросток Пушкин подражал этомуПоклену, и много других умных и интересных вещей. Я во всем этом плохоразбираюсь. Меня это совершенно не интересует!

Другое занимает меня: пьесы моего героя будут играть в течение трехстолетий на всех сценах мира, и неизвестно, когда перестанут играть. Вот чтодля меня интересно! Вот какой человек разовьется из этого младенца!

Да, я хотел сказать о пьесах. Весьма почтенная дама, госпожа АврораДюдеван, впрочем более известная под именем Жорж Санд, будет в числе тех,кто напишет пьесы о моем герое.

В финале этой пьесы Мольер, подымаясь, скажет:

- Да, я хочу умереть дома... Я хочу благословить свою дочь.

И принц Конде, подойдя к нему, подаст реплику:

- Обопритесь о меня, Мольер!

Актер же Дюпарк, которого ко времени смерти Мольера, кстати сказать, небудет на свете, рыдая, воскликнет:


- О, потер2ь единственного человека, которого я когда-либо любил!

Дамы пишут трогательно, с этим ничего уж не поделаешь! Но ты, мой бедныйи окровавленный мастер! Ты нигде не хотел умирать, ни дома и ни вне дома! Даи вряд ли, когда у тебя изо рту хлынула рекою кровь, ты изъявлял желаниеблагословлять свою мало кому интересную дочь Мадлену!

Кто пишет трогательнее, чем дамы? Разве что иные мужчины: русский авторВладимир Рафаилович Зотов даст не менее чувствительный финал.

- Король идет. Он хочет видеть Мольера. Мольер! Что с вами?

- Умер.

И принц, побежав навстречу Людовику, воскликнет:


- Государь! Мольер умер!

И Людовик XIV, сняв шляпу, скажет:

- Мольер бессмертен!

Что можно возразить против последних слов? Да, действительно, человек,который живет уже четвертое столетие, несомненно, бессмертен. Но весь вопросв том, признавал ли это король?

В опере "Аретуза", сочиненной господином Камбре, было возвещено так:

- Боги правят небом, а Людовик-землей!

Тот, кто правил землей, шляпы ни перед кем никогда, кроме как переддамами, не снимал и к умирающему Мольеру не пришел бы. И он действительно непришел, как не пришел и никакой принц. Тот, кто правил землей, считалбессмертным себя, но в этом, я полагаю, ошибался. Он был смертей, как и все,а следовательно-слеп. Не будь он слепым, он, может быть, и пришел бы кумирающему, потому что в будущем увидел бы интересные вещи и, возможно,пожелал бы приобщиться к действительному бессмертию.

Он увидел бы в том месте теперешнего Парижа, где под острым угломсходятся улицы Ришелье, Терезы и Мольера, неподвижно сидящего междуколоннами человека. Ниже этого человека-две светлого мрамора женщины сосвитками в руках. Еще ниже их-львиные головы, а под ними-высохшая чашафонтана.

Вот он-лукавый и обольстительный галл, королевский комедиант и драматург!Вот он-в бронзовом парике и с бронзовыми бантами на башмаках! Вот он-корольфранцузской драматургии!

Ах, госпожа моя! Что вы толкуете мне о каких-то знатных младенцах,которых вы держали когда-то в руках! Поймите, что этот ребенок, которого выпринимаете сейчас в покленовском доме, есть не кто иной, как господин деМольер! Ага! Вы поняли меня? Так будьте же осторожны, прошу вас! Скажите, онвскрикнул? Он дышит?

Он живет.

Глава 1

В ОБЕЗЬЯНЬЕМ ДОМЕ

Итак, 13 примерно января 1622 года, в Париже, у господина Жана-БатистаПоклена и его супруги Марии Поклен-Крессе появился хилый первенец. 15 январяего окрестили в церкви Святого Евстафия и назвали в честь отцаЖаном-Батистом. Соседи поздравили Поклена, и в цехе обойщиков сталоизвестно, что родился на свет еще один обойщик и торговец мебелью.

У каждого архитектора есть свои фантазии. На углах приятного трехэтажногодома с острой двускатной крышей, стоявшего на углу улиц Святого Онория иСтарых Бань, строитель XV века поместил скульптурные деревянные изображенияапельсинных деревьев с аккуратно подрезанными ветвями. По этим деревьямцепью тянулись маленькие обезьянки, срывающие плоды. Само собою разумеется,что дом получил у парижан кличку обезьяньего дома. И дорого обошлисьвпоследствии комедианту де Мольеру эти мартышки! Не раз доброжелателиговорили о том, что ничего удивительного нет в карьере старшего сынапочтенного Поклена, сына, ставшего гороховым шутом. Чего же и требовать отчеловека, выросшего в компании гримасниц обезьян? Однако в будущем комедиантне отрекся от своих обезьян и на склоне жизни уже, проектируя свой герб,который неизвестно зачем ему понадобился, изобразил в нем своих хвостатыхприятельниц, карауливших отчий дом.

Дом этот находился в шумнейшем торговом квартале в центре Парижа,недалеко от Нового Моста. Домом этим владел и в доме этом жил и торговалпридворный обойщик и драпировщик, Жан-Батист отец.

С течением времени обойщик добился еще одного звания-камердинера еговеличества короля Франции. И это звание не только с честью носил, но инаследственно закрепил за своим старшим сыном Жаном-Батистом.

Ходил слушок, что Жан-Батист отец, помимо торговли креслами и обоями,занимался и отдачею денег взаймы за приличные проценты. Не вижу в этомничего предосудительного для коммерческого человека! Но злые языкиутверждали, что будто бы Поклен-отец несколько пересаливал в смыслепроцентов и что якобы драматург Мольер, когда описывал противного скрягуАрпагона, вывел в нем своего родного отца. Арпагон же этот был тот самый,который одному из своих клиентов пытался в счет денег всучить всякуюрухлядь, в том числе набитое сеном чучело крокодила, которое, по мнениюАрпагона, можно было привесить к потолку в виде украшения.

Не хочу я верить этим пустым россказням! Драматург

Мольер не порочил памяти своего отца, и я не намерен ее порочить!

Поклен-отец был настоящим коммерсантом, видным и уважаемым представителемсвоего почтенного цеха. О" торговал, и над входом в обезьянью лавкуразвевался честный флаг с изображением все той же обезьяны.

В темноватом первом этаже, в лавке, пахло краской и шерстью, в кассезвякали монеты, и целый день сюда стремился народ, чтобы выбирать ковры иобои. И шли к Поклену-отцу и буржуа и аристократы. В мастерской же, окнамивыходившей на двор, столбами стояла жирная пыль, были нагромождены стулья,валялись куски фурнитурового дерева, обрезки кожи и материи, и в этом хаосевозились, стучали молотками, кроили ножницами покленовские мастера иподмастерья.

В комнатах второго этажа, выше флага, царствовала мать. Там слышалось еепостоянное покашливание и шум ее гроденаплевых юбок. Мария Поклен быласостоятельной женщиной. В шкафах ее лежали дорогие платья и кускифлорентийских материй, белье из тончайшего полотна, в комодах хранилиськолье, браслеты с алмазами, жемчуга, перстни с изумрудами, золотые часы идорогое столовое серебро. Молясь, Мария перебирала перламутровые четки. Оначитала Библию и даже, чему я мало верю, греческого автора Плутарха всокращенном переводе. Она была тиха, любезна и образованна.

Большинство ее предков были обойщики, но попадались среди них и людидругих профессий, например музыканты и адвокаты.

Так вот, в верхних комнатах обезьяньего дома расхаживал белокурыйтолстогубый мальчик. Это и был старший сын Жан-Батист. Иногда он спускался влавку и в мастерские и мешал подмастерьям работать, расспрашивая их о разныхразностях. Мастера посмеивались над его заиканием, но любили его. Повременам он сидел у окна и глядел, подперев щеки кулаками, на грязную улицу,по которой сновал народ.

Мать однажды, проходя мимо него, похлопала его по спине и сказала:

- Эх ты, созерцатель...

И созерцателя в один прекрасный день отдали в приходскую школу.

В приходской школе он выучился именно тому, чему можно выучиться в такойшколе, то есть овладел первыми четырьмя правилами арифметики, стал свободночитать, усвоил начатки латыни и познакомился со многими интересными фактами,изложенными в "Житиях святых".

Так дела и шли, мирно и хорошо. Поклен-отец богател, детей родилось ужечетверо, как вдруг в обезьяний дом пришла беда. Весною 1632 года нежная матьзахворала. Глаза у нее стали блестящие и тревожные. В один месяц онаисхудала так, что ее трудно было узнать, и на бледных ее щеках расцвелинехорошие пятна. Затем она стала кашлять кровью, и в обезьяний дом началиприезжать верхом на мулах, в зловещих колпаках, врачи. 15 мая пухлыйсозерцатель плакал навзрыд, вытирая грязными кулаками слезы, и весь домрыдал вместе с ним. Тихая Мария Поклен лежала неподвижно, скрестив руки нагруди.

Когда ее похоронили, в доме настали как бы непрерывные сумерки. Отец впалв тоску и рассеянность, и первенец его несколько раз видел, как в летниевечера отец сидел один в сумерках и плакал. Созерцатель от этогорасстраивался и слонялся по квартире, не зная, чем бы ему заняться. Но потомотец плакать перестал и зачастил в гости в некую семью Флёретт. Тутодиннадцатилетнему Жану-Батисту объявили, что у него будет новая мама. Ивскоре Екатерина Флёретт, новая мама, появилась в обезьяньем доме. Тут,впрочем, обезьяний дом семейство покинуло, потому что отец купил другой дом.


Добавить

КОММЕНТАРИИ

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.



----------------------------------------------------------

Возможно заинтересуют книги: