Книга "Записки из подполья". Страница 9

наших романтиков выходят иногда такие деловые шельмы (слово "шельмы" яупотребляю любя), такое чутье действительности и знание положительноговдруг оказывают, что изумленное начальство и публика только языком на них востолбенении пощелкивают

Многосторонность поистине изумительная, и бог знает во что обратитсяона и выработается при последующих обстоятельствах и что сулит нам в нашемдальнейшем? А недурен матерьял-с! Не из патриотизма какого-нибудь, смешногоили квасного, я так говорю. Впрочем, я уверен, вы опять думаете, что ясмеюсь. А кто знает, может быть, и обратно, то есть уверены, что я и всамом деле так думаю. Во всяком случае, господа, оба мнения ваши я будусчитать себе за честь и особенное удовольствие. А отступление мое мнепростите

С товарищами моими я, разумеется, дружества не выдерживал и оченьскоро расплевывался и вследствие еще юной тогдашней неопытности даже икланяться им переставал, точно отрезывал. Это, впрочем, со мной всего одинраз и случилось. Вообще же я всегда был один


Дома я, во-первых, всего больше читал. Хотелось заглушить внешнимиощущениями все беспрерывно внутри меня накипавшее. А из внешних ощущенийбыло для меня в возможности только одно чтение. Чтение, конечно, многопомогало, - волновало, услаждало и мучило. Но по временам наскучало ужасно

Все-таки хотелось двигаться, и я вдруг погружался в темный, подземный,гадкий - не разврат, а развратишко. Страстишки во мне были острые, жгучиеот всегдашней болезненной моей раздражительности. Порывы бывалиистерические, со слезами и конвульсиями. Кроме чтения, идти было некуда, то есть не было ничего, чтобы мог я тогда уважать в моем окружающем и кчему бы потянуло меня. Закипала, сверх того, тоска; являлась истерическаяжажда противоречий, контрастов, и вот я и пускался развpатничать. Я ведьвовсе не для оправдания моего сейчас столько наговорил... А впрочем, нет!соврал! Я именно себя оправдать хотел. Это я для себя, господа, заметочкуделаю. Не хочу лгать. Слово дал


Развратничал я уединенно, по ночам, потаенно, боязливо, грязно, состыдом, не оставлявшим меня в самые омерзительные минуты и даже доходившимв такие минуты до проклятия. Я уж и тогда носил в душе моей подполье

Боялся я ужасно, чтоб меня как-нибудь не увидали, не встретили, не узнали

Ходил же я по разным весьма темным местам

Раз, проходя ночью мимо одного трактиришка, я увидел в освещенноеокно, как господа киями подрались у биллиарда и как одного из них в окноспустили. В другое время мне бы очень мерзко стало; но тогда такая вдругминута нашла, что я этому спущенному господину позавидовал, и до тогопозавидовал, что даже в трактир вошел, в биллиардную: "Авось, дескать, и яподерусь, и меня тоже из окна спустят"

Я не был пьян, но что прикажете делать, - до такой ведь истерики можеттоска заесть! Но ничем обошлось. Оказалось, что я и в окно-то прыгнуть неспособен, и я ушел не подравшись

Осадил меня там с первого же шагу один офицер

Я стоял у биллиарда и по неведению заслонял дорогу, а тому надо былопройти; он взял меня за плечи и молча, - не предуведомив и не объяснившись,- переставил меня с того места, где я стоял, на другое, а сам прошел какбудто и не заметив. Я бы даже побои простил, но никак не мог простить того,что он меня переставил и так окончательно не заметил

Черт знает что бы дал я тогда за настоящую, более правильную ссору,более приличную, более, так сказать, литературную! Со мной поступили как смухой. Был этот офицер вершков десяти росту; я же человек низенький иистощенный. Ссора, впрочем, была в моих руках: стоило попротестовать, и,конечно, меня бы спустили в окно. Но я раздумал и предпочел... озлобленностушеваться

Вышел я из трактира смущенный и взволнованный, прямо домой, а надругой день продолжал мой развратик еще робче, забитее и 3рустнее, чемпрежде, как будто со слезой на глазах, - а все-таки пpодолжал. Не думайте,впpочем, что я стpусил офицеpа от трусости: я никогда не был трусом в душе,хотя беспрерывно трусил на деле, но - подождите смеяться, на это естьобъяснение; у меня на все есть объяснение, будьте уверены

О, если б этот офицер был из тех, которые соглашались выходить надуэль! Но нет, это был именно из тех господ (увы! давно исчезнувших),которые предпочитали действовать киями или, как поручик Пирогов у Гоголя, по начальству. На дуэль же не выходили, а с нашим братом, с штафиркой,считали бы дуэль во всяком случае неприличною, - да и вообще считали дуэльчем-то немыслимым, вольнодумным, французским, а сами обижали довольно,особенно в случае десяти вершков росту

Струсил я тут не из трусости, а из безграничнейшего тщеславия. Яиспугался не десяти вершков росту и не того, что меня больно прибьют и вокно спустят; физической храбрости, право, хватило бы; но нравственнойхрабрости недостало. Я испугался того, что меня все присутствующие, начинаяс нахала маркера до последнего протухлого и угреватого чиновничишки, тут жеувивавшегося, с воротником из сала, - не поймут и осмеют, когда я будупротестовать и заговорю с ними языком литературным. Потому что о пунктечести, то есть не о чести, а о пункте чести (point d'honneur), у нас до сихпор иначе ведь и разговаривать нельзя, как языком литературным. Наобыкновенном языке о "пункте чести" не упоминается. Я вполне был уверен(чутье-то действительности, несмотря на весь романтизм!), что все онипросто лопнут со смеха, а офицер не просто, то есть не безобидно, прибьетменя, а непременно коленком меня напинает, обведя таким манером вокругбиллиарда, и потом уж разве смилуется и в окно спустит. Разумеется, этамизерная история только этим одним со мной не могла окончиться. Я частопотом встречал этого офицера на улице и хорошо его заприметил. Не знаютолько, узнавал ли он меня. Должно быть, нет; заключаю по некоторымпризнакам. Но я-то, я, - смотрел на него со злобою и ненавистью, и такпродолжалось... несколько лет-с! Злоба моя даже укреплялась и разрасталасьс годами. Сначала я, потихоньку, начал разузнавать об этом офицере. Трудномне это было, потому что я ни с кем не был знаком. Но однажды кто-тоокликнул его по фамилии на улице, когда я издали шел за ним, точнопривязанный к нему, и вот я фамилию узнал. Другой раз я проследил его досамой его квартиры и за гривенник узнал у дворника, где он живет, в какомэтаже, один или с кем-нибудь и т. д. - одним словом, все, что можно узнатьот дворника. Раз поутру, хоть я и никогда не литературствовал, мне вдругпришла мысль описать этого офицера в абличительном виде, в карикатуре, ввиде повести. Я с наслаждением писал эту повесть. Я абличил, дажепоклеветал; фамилию я так подделал сначала, что можно было тотчас узнать,но потом, по зрелом рассуждении, изменил и отослал в "Отечественныезаписки". Но тогда еще не было абличений, и мою повесть не напечатали. Мнеэто было очень досадно. Иногда злоба меня просто душила. Наконец я решилсявызвать противника моего на дуэль. Я сочинил к нему прекрасное,привлекательное письмо, умоляя его передо мной извиниться; в случае жеотказа довольно твердо намекал на дуэль. Письмо было так сочинено, что еслиб офицер чуть-чуть понимал "прекрасное и высокое", то непременно быприбежал ко мне, чтоб броситься мне на шею и предложить свою дружбу. И какбы это было хорошо! Мы бы так зажили! так зажили! Он бы защищал меня своейсановитостью; я бы облагораживал его своей развитостью, ну и... идеями, имного кой-чего бы могло быть! Вообразите, что тогда прошло уже два года,как он меня обидел, и вызов мой был безобразнейшим анахронизмом, несмотряна всю ловкость письма моего, объяснявшего и прикрывавшего анахронизм. Но,слава богу (до сих пор благодарю всевышнего со слезами), я письма моего непослал. Мороз по коже пробирает, как вспомню, что бы могло выйти, если б япослал. И вдруг... и вдруг я отомстил самым простейшим, самым гениальнейшимобразом! Меня вдруг осенила пресветлая мысль. Иногда по праздникам яхаживал в четвертом часу на Невский и гулял по солнечной стороне. То есть ятам вовсе не гулял, а испытывал бесчисленные мучения, унижения и разлитияжелчи; но того-то мне, верно, и надобно было. Я шмыгал, как вьюн, самымнекрасивым образом, между прохожими, уступая беспрерывно дорогу тогенералам, то кавалергардским и гусарским офицерам, то барыням; ячувствовал в эти минуты конвульсивные боли в сердце и жар в спине при одномпредставлении о мизере моего костюма, о мизере и пошлости моей шмыгающейфигурки. Это была мука-мученская, беспрерывное невыносимое унижение отмысли, переходившей в беспрерывное и непосредственное ощущение того, что ямуха, перед всем этим светом, гадкая, непотребная муха, - всех умнее, всехразвитее, всех благороднее, - это уж само собою, - но беспрерывно всемуступающая муха, всеми униженная и всеми оскорбленная. Для чего я набирална себя эту муку, для чего я ходил на Невский - не знаю? но меня простотянуло туда при каждой возможности

Тогда уже я начинал испытывать приливы тех наслаждений, о которых яуже говорил в первой главе. После же истории с офицером меня еще сильнеетуда стало тянуть: на Невском-то я его и встречал наиболее, там-то я илюбовался им. Он тоже ходил туда более в праздники. Он хоть тоже сворачивалс дороги перед генералами и перед особами сановитыми и тоже вилял, каквьюн, между ними, но таких, как наш брат, или даже почище нашего брата, онпросто давил; шел прямо на них, как будто перед ним было пустоепространство, и ни в каком случае дороги не уступал. Я упивался моей






Возможно заинтересуют книги: