Книга "Записки из подполья". Страница 24

Он пошел теперь за сухарями; он..

И вдруг я разразился слезами. Это был припадок. Как мне стыдно-то быломежду всхлипываний; но я уж их не мог удеpжать. Она испугалась

- Что с вами! что это с вами! - вскрикивала она, суетясь около меня

- Воды, подай мне воды, вон там! - бормотал я слабым голосом,сознавая, впрочем, про себя, что я очень бы мог обойтись без воды и небормотать слабым голосом. Но я, что называется, представлялся, чтоб спастиприличия, хотя припадок был и действительный

Она подала мне воды, смотря на меня как потерянная. В эту минутуАполлон внес чай. Мне вдруг показалось, что этот обыкновенный ипрозаический чай ужасно неприличен и мизерен после всего, что было, и япокраснел. Лиза смотрела на Аполлона даже с испугом. Он вышел, не взглянувна нас

- Лиза, ты презираешь меня? - сказал я, смотря на нее в упор, дрожа отнетерпения узнать, что она думает

Она сконфузилась и не сумела ничего ответить

- Пей чай! - проговорил я злобно. Я злился на себя, но, разумеется,достаться должно было ей. Страшная злоба против нее закипела вдруг в моемсердце; так бы и убил ее, кажется. Чтоб отмстить ей, я поклялся мысленно неговорить с ней во все время ни одного слова. "Она же всему причиною", думал я


Молчание наше продолжалось уже минут пять. Чай стоял на столе; мы донего не дотрогивались: я до того дошел, что нарочно не хотел начинать пить,чтоб этим отяготить ее еще больше; ей же самой начинать было неловко

Несколько раз она с грустным недоумением взглянула на меня. Я упорномолчал. Главный мученик был, конечно, я сам, потому что вполне сознавал всюомерзительную низость моей злобной глупости, и в то же время никак не могудержать себя


- Я оттуда... хочу... совсем выйти, - начала было она, чтобыкак-нибудь прервать молчанье, но, бедная! именно об этом-то и не надо былоначинать говорить в такую и без того глупую минуту, такому, и без тогоглупому, как я, человеку. Даже мое сердце заныло от жалости на еенеумелость и ненужную прямоту. Но что-то безобразное подавило во мне тотчасже всю жалость; даже еще подзадорило меня еще более: пропадай все на свете!Прошло еще пять минут

- Не помешала ли я вам? - начала она робко, чуть слышно, и сталавставать

Но как только я увидал эту первую вспышку оскорбленного достоинства, ятак и задрожал от злости и тотчас же прорвался

- Для чего ты ко мне пришла, скажи ты мне, пожалуйста? - начал я,задыхаясь и даже не соображаясь с логическим порядком в моих словах. Мнехотелось все разом высказать, залпом; я даже не заботился, с чего начинать

- Зачем ты пришла? Отвечай! Отвечай! - вскрикивал я, едва помня себя

- Я тебе скажу, матушка, зачем ты пришла. Ты пришла потому, что я тебетогда жалкие слова говорил. Ну вот ты и разнежилась и опять тебе "жалкихслов" захотелось. Так знай же, знай, что я тогда смеялся над тобой. Итепеpь смеюсь. Чего ты дpожишь? Да, смеялся! Меня пеpед тем оскоpбили заобедом вот те, котоpые тогда пеpедо мной пpиехали. Я пpиехал к вам с тем,чтоб исколотить одного из них, офицеpа; но не удалось, не застал; надо жебыло обиду на ком-нибудь выместить, свое взять, ты подвернулась, я надтобой и вылил зло и насмеялся. Меня унизили, так и я хотел унизить; меня втpяпку pастеpли, так и я власть захотел показать... Вот что было, а ты уждумала, что я тебя спасать наpочно тогда пpиезжал, да? ты это думала? Тыэто думала?

Я знал, что она, может быть, запутается и не поймет подробностей; но язнал тоже, что она отлично хорошо поймет сущность. Так и случилось. Онапобледнела, как платок, хотела что-то проговорить, губы ее болезненноискривились; но как будто ее топором подсекли, упала на стул. И все времяпотом она слушала меня, раскрыв рот, открыв глаза и дрожа от ужасногостраха. Цинизм, цинизм моих слов придавил ее..

- Спасать! - продолжал я, вскочив со стула и бегая перед ней взад ивперед по комнате, - от чего спасать! Да я, может, сам тебя хуже. Что тымне тогда же не кинула в рожу, когда я тебе рацеи-то читал: "А ты, мол, самзачем к нам зашел? Мораль, что ли, читать?" Власти, власти мне надо былотогда, игры было надо, слез твоих надо было добиться, унижения, истерикитвоей - вот чего надо мне было тогда! Я ведь и сам тогда не вынес, потомучто я дрянь, перепугался и черт знает для чего дал тебе сдуру адрес. Так япотом, еще домой не дойдя, уж тебя ругал на чем свет стоит за этот адрес. Яуж ненавидел тебя, потому что я тебе тогда лгал. Потому что я только насловах поиграть, в голове помечтать, а на деле мне надо, знаешь чего: чтобвы провалились, вот чего! Мне надо спокойствия. Да я за то, чтоб меня небеспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться,или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чайвсегда пить. Знала ль ты это, или нет? Ну, а я вот знаю, что я мерзавец,подлец, себялюбец, лентяй. Я вот дрожал эти три дня от страха, что тыпридешь. А знаешь, что все эти три дня меня особенно беспокоило? А то, чтовот я тогда героем таким перед тобой представился, а тут вот ты вдругувидишь меня в этом рваном халатишке, нищего, гадкого. Я тебе сказалдавеча, что я не стыжусь своей бедности; так знай же, что стыжусь, большевсего стыжусь, пуще всего боюсь, пуще того, если б я воровал, потому что ятщеславен так, как будто с меня кожу содрали, и мне уж от одного воздухабольно. Да неужели ж ты даже и теперь еще не догадалась, что я тебе никогдане прощу того, что ты застала меня в этом халатишке, когда я бросался, какзлая собачонка, на Аполлона. Воскреситель-то, бывший-то герой, бросается,как паршивая, лохматая шавка, на своего лакея, а тот смеется над ним! Ислез давешних, которых перед тобой я, как пристыженная баба, не могудержать, никогда тебе не прощу! И того, в чем теперь тебе признаюсь, тоженикогда тебе не прощу! Да, - ты, одна ты за все это ответить должна, потомучто ты так подвернулась, потому что я мерзавец, потому что я самый гадкий,самый смешной, самый мелочной, самый глупый, самый завистливый из всех наземле червяков, которые вовсе не лучше меня, но которые, черт знает отчего,никогда не конфузятся; а вот я так всю жизнь от всякой гниды буду щелчкиполучать - и это моя черта! Да какое мне дело до того, что ты этого ничегоне поймешь! И какое, ну какое, какое дело мне до тебя и до того, погибаешьты там или нет? Да понимаешь ли ты, как я теперь, высказав тебе это, тебяненавидеть буду за то, что ты тут была и слушала? Ведь человек раз в жизнитолько так высказыв0ется, да и то в истерике!.. Чего ж тебе еще? Чего ж тыеще, после всего этого, торчишь передо мной, мучаешь меня, не уходишь?

Но тут случилось вдруг странное обстоятельство

Я до того привык думать и воображать все по книжке и представлять себевсе на свете так, как сам еще прежде в мечтах сочинил, что даже сразу и непонял тогда этого странного обстоятельства. А случилось вот что: Лиза,оскорбленная и раздавленная мною, поняла гораздо больше, чем я воображалсебе. Она поняла из всего этого то, что женщина всегда прежде всего поймет,если искренно любит, а именно: что я сам несчастлив

Испуганное и оскорбленное чувство сменилось на лице ее сначалагорестным изумлением. Когда же я стал называть себя подлецом и мерзавцем иполились мои слезы (я проговорил всю эту тираду со слезами), все лицо еепередернулось какой-то судорогой. Она хотела было встать, остановить меня;когда же я кончил, она не на крики мои обратила внимание: "Зачем ты здесь,зачем не уходишь!" - а на то, что мне, должно быть, очень тяжело самомубыло все это выговорить. Да и забитая она была такая, бедная; она считаласебя бесконечно ниже меня; где ж ей было озлиться, обидеться? Она вдругвскочила со стула в каком-то неудержимом порыве и, вся стремясь ко мне, новсе еще робея и не смея сойти с места, протянула ко мне руки... Тут сердцеи во мне перевернулось. Тогда она вдруг бросилась ко мне, обхватила мою шеюруками и заплакала. Я тоже не выдержал и зарыдал так, как никогда еще сомной не бывало..

- Мне не дают... Я не могу быть... добрым! - едва проговорил я, затемдошел до дивана, упал на него ничком и четверть часа рыдал в настоящейистерике. Она припала ко мне, обняла меня и как бы замеpла в этом объятии

Но все-таки штука была в том, что истерика должна же была пройти. Ивот (я ведь омерзительную правду пишу), лежа ничком да диване, накрепко, иуткнув лицо в дрянную кожаную подушку мою, я начал помаленьку, издалека,невольно, но неудеpжимо ощущать, что ведь мне тепеpь неловко будет поднятьголову и посмотpеть Лизе пpямо в глаза. Чего мне было стыдно? - не знаю, номне было стыдно. Пpишло мне тоже в взбудоpаженную мою голову, что pоли ведьтепеpь окончательно пеpеменились, что геpоиня тепеpь она, а я точно такоеже униженное и pаздавленное создание, каким она была пеpедо мной в ту ночь,- четыpе дня назад... И все это ко мне пpишло еще в те минуты, когда я






Возможно заинтересуют книги: